Под знаменем марксизма | Under the Banner of Marxism, 2025. Т. 1. №4

«Под знаменем марксизма»

---

---

---

---

---

---

---

Огюстен Тьерри и материалистическое понимание истории

Огюстен Тьерри принадлежит к замечательной группе тех известных ученых, которые в эпоху Реставрации возобновили во Франции исторические исследования. В этой группе не было ни учителя, ни учеников. Тем не менее, она образует настоящую школу, основные концепции которой весьма полезно рассмотреть.

Шатобриан обозначил эту школу именем «школы политической». Это неточно. В самом деле, философы XVIII века, твердо убежденные в том, что положение народа всецело определяется законодательством, умели связывать «законодательство» только с преднамеренным действием законодателя. Это и есть точка зрения политическая par excellence. Отсюда естественно вытекает, что гражданские законы каждого данного народа обязаны своим происхождением его политической конституции, его правительству. Философы неустанно повторяли это.

Для Гизо истинно как раз противоположное. «Большая часть писателей, историков и публицистов, — говорит он, — старалась объяснить данное состояние общества, степень или род его цивилизации политическими учреждениями того общества. Было бы благоразумнее начинать изучение самого общества для того, чтобы узнать и понять его политические учреждения. Прежде чем стать причиной, учреждения являются следствием; общество создает их прежде, чем начинает изменяться под их влиянием; и вместо того, чтобы о состоянии народа судить по форме его правительства, надо прежде всего исследовать состояние народа, чтобы судить, каково должно быть, каково могло быть его правительство».

В этом Минье совершенно согласен с Гизо. Для него также политические учреждения являются следствиями прежде, чем стать причиной.

Общественное движение определяется господствующими интересами, и это движение определяет форму правительства. Когда правительство перестает соответствовать состоянию народа, оно исчезает. Так, феодализм существовал в нуждах людей, еще не существуя фактически; затем он существовал фактически, переставая соответствовать нуждам, отчего прекратилось, наконец, его фактическое существование. Освобождение коммун изменило все внутренние и внешние отношения европейских обществ. Оно дало новое направление политической эволюции Европы. «Демократия, абсолютная монархия и представительная система явились его результатом: демократия — там, где коммуны властвовали самостоятельно; абсолютные монархии — там, где они вступали в союз с королями, которых они не могли обуздать; представительная система — там, где вассалы использовали коммуны, чтобы ограничить королевскую власть».

Огюстен Тьерри не менее далек от точки зрения философов XVIII века. «Конституции — это одежды общества», — говорит он. Старая школа уделяла слишком много внимания генеалогии королей. Она не оставляла места никакой самодеятельности людских масс. «Если переселяется целый народ и находит себе новое местожительство, то это, по словам летописцев и поэтов, некий герой, чтобы прославить свое имя, задумал основать империю; если устанавливаются новые обычаи, — это какой-либо законодатель измышляет и устанавливает их; если образуется город, — это какой-то князь дает ему существование; и всегда народ, граждане, являются материалом для планов одного человека». Таким образом, изложение каждой эпохи становилось рассказом о рождении, воспитании, жизни и смерти законодателя. Эта манера писать историю была естественной для монахов средневековья: монахи-писатели питали исключительное предпочтение к тем людям, которые приносили наиболее даров церквам и монастырям. Но этот способ является недостойным для современных историков. То, что нам нужно в настоящее время, — это настоящая история страны, история народа, история граждан. Эта история представила бы нам одновременно и примеры управления, и тот сочувственный интерес, который мы напрасно ищем в авантюрах маленького числа привилегированных лиц, целиком занимающих сцену истории. В наших душах гораздо скорее пробудилась бы привязанность к участи массы людей, которые жили и чувствовали как и мы, — чем к судьбе вельмож и князей, о которой одной рассказывают нам и которая одна лишь не дает нам полезных уроков. Движение народных масс по пути к свободе и благоденствию нам показалось бы более внушительным, чем шествие завоевателей; а их несчастья — более трогательными, чем бедствия лишенных владения королей.

Таким образом, народ, вся нация должна быть героем истории. Огюстен Тьерри говорит не иначе, как с глухим гневом, об этих самых законодателях (завоевателях), к которым беспрестанно взывала историческая школа XVIII века. Это не все. В массе «граждан» есть привилегированные и обездоленные, угнетатели и угнетенные. Жизнь этих последних должна привлекать внимание историков. «Мы их потомки, думаем, что они чего-нибудь стоили и что наиболее многочисленная и наиболее забытая часть нации заслуживает того, чтобы воскреснуть в истории. Если дворянство может в прошлом претендовать на высокие воинские подвиги и воинскую славу, то слава есть и у простонародья, — слава мастерства и таланта. Простолюдин дрессировал боевого коня дворянина, он скреплял стальные бляхи его брони; те, кто увеселял замковые празднества музыкой и поэзией, были тоже из простонародья; наконец, язык, на котором мы сейчас говорим, — это язык простонародья; оно создало его в то время, когда во дворах и замковых башнях дворянства раздавались грубые гортанные звуки германского наречия».

Не раз Огюстен Тьерри с гордостью напоминает, что он разночинец, сын третьего сословия. И он им остается во всех отношениях. Он становится на сторону этого сословия; его точка зрения — точка зрения борьбы простонародья с дворянством, точка зрения классовой борьбы. Может быть, это удивит не одного читателя. Обычно полагают, что социалисты марксистской школы первые ввели эту концепцию в историческую науку, — но это ошибочно. Она была введена до Маркса, она господствовала в той исторической французской школе, которую Шатобриан неточно назвал политической школой, и к которой принадлежал Огюстен Тьерри.

Для Гизо вся история Франции есть борьба, война между классами. В продолжение более тринадцати веков Франция состояла из двух народов: один народ — победитель — дворянство; и другой — побежденный — третье сословие. В течение более тринадцати столетий народ-побежденный боролся, чтобы стряхнуть иго победителей. Борьба происходила во всех формах и всяким оружием: «когда в 1789 году представители всей Франции были созваны в одно собрание, эти два народа поспешили возобновить свои старые распри, наконец пришел день покончить с ними». Революция изменила взаимоотношение этих двух народов; прежний народ-побежденный стал победителем, он в свою очередь завоевал Францию. Даже Реставрация была принуждена принять этот совершившийся факт. Хартия объявляла, что этот факт имеет своим источником право, и, подписывая Хартию, Людовик XVIII сделался главой новых победителей. Но народ, только что побежденный, — прежний народ-победитель — не покорился своему поражению. Он продолжает свою старую тринадцативековую борьбу. И в дебатах в Парламенте вопрос ставится, как он ставился и прежде: равенство или привилегия, средний класс или аристократия. Мир между ними невозможен. Примирить их — химерический замысел. Привести их к соглашению было бы не менее несбыточной мечтой.

Здесь нет недостатка ни в ясности, ни в определенности. Но Гизо умел говорить с еще большей ясностью, с еще большей определенностью. Когда по выходе в свет вышеуказанной работы его политические враги упрекали его в разжигании гражданской войны, он ответил, что, указав на исторический факт существования борьбы классов, он не сказал ничего нового. «Я хотел только, — писал он, — вкратце изложить политическую историю Франции. Борьба классов наполняет, или, вернее, делает всю эту историю (sic!). Об этом знали и говорили за много веков до революции. Знали и говорили в 1789 г., знали и говорили три месяца тому назад. Хотя меня теперь обвиняют в том, что я это сказал, я не думаю, чтобы кто-нибудь этого не помнил. Факты не уничтожаются по доброй воле и ради временных удобств министерств и партий. Что сказал бы господин де Буленвилье, если бы, возвратясь в нашу среду, он услышал отрицание того, что третье сословие вело войну против дворянства, что оно боролось с ним постоянно за уничтожение его привилегий и за установление равенства с ним? Что сказали бы те многие мужественные буржуа, которые были посланы в Генеральные Штаты для защиты или завоевания прав своего сословия, — если бы они воскресли, чтобы узнать, что дворянство не вело борьбы с третьим сословием, что оно не поднимало тревоги, видя его рост, что оно не противодействовало всегда его усилению в обществе и укреплению его влияния?».

Вся эта борьба «это вовсе не теория, не гипотеза, это сама действительность во всей ее простоте», и хотя нет ни малейшей заслуги в том, чтобы ее видеть, но оспаривать ее — это уже почти смешно. Если некоторые сторонники дворянства желали предать ее забвению, так это потому, что они больше не считали свое сословие достаточно сильным, чтобы выдержать открытую борьбу и, видя его слабеющим, они старались обмануть средний класс. И Гизо громит их с буйной силой негодующего трибуна. «Выродившиеся потомки расы, владевшей огромной страной и заставлявшей дрожать великих королей», — восклицает он, — «что же вы отрекаетесь от ваших предков и вашей истории! Чувствуя собственный упадок, вы протестуете против вашего прошлого величия. Так как мы требуем от вас быть отныне лишь равными нам, то вы оспариваете факт, что вы были нашими господами! Я испытал бы стыд, признаюсь в том, если бы мне — буржуа — пришлось бы здесь восстанавливать историю Франции и доказывать противникам конституционного равенства, что они слишком скромны в своих воспоминаниях».

Будучи художником больше, чем борцом, Огюстен Тьерри никогда не проповедовал классовую борьбу с такой силой и с таким гневом, как это делал Гизо, один из самых замечательных политических борцов французской буржуазии. Но тем не менее он хорошо понимал весь исторический смысл той борьбы, которую среднее сословие вело тогда с дворянством. «Современное дворянство, — писал он в 1820 г. по поводу работы Вардена о Соединенных Штатах Северной Америки, — связывает свои претензии с привилегированными людьми XVI столетия. Последние считали себя происходящими от владельцев людей XIII столетия, которые в свою очередь связывали себя с франками Карла Великого, родословная которых восходила до сикамбров Хлодвига. Здесь можно оспаривать только естественную преемственность; политическое же происхождение очевидно само собой. Так дадим эту преемственность тем, кто на нее претендует; сами же мы претендуем на преемственность — противоположную; мы — сыновья Третьего Сословия; Третье Сословие вышло из коммун (самоуправляющихся общин); коммуны были убежищами для крепостных. Крепостные были жертвы завоеваний. Итак, от одного вида к другому, через промежуток времени в 15 веков, мы приходим к последней разновидности завоевания, которую надлежит стереть. Дай Бог, чтобы это завоевание само отреклось от своих последних следов, и чтобы час боя не должен был пробить. Но без этого формального отречения не будем надеяться ни на свободу, ни на отдых, не будем надеяться ни на что из того, что делает пребывание в Америке столь счастливым и достойным зависти; плоды, которые приносит эта земля, никогда не станут расти на почве, которая бы оставалась пропитанной остатками захвата».

Так или иначе, мирным ли путем, или при помощи «борьбы», буржуазия должна уничтожить привилегии дворянства, или, как говорил Гизо, и до него еще Сиэйс, побежденный народ должен в свою очередь сделаться завоевателем. Мы могли бы легко найти у Минье и Тьера страницы, похожие на те, которые мы только что цитировали. Но это бесполезно. Теперь уже доказано, что когда марксисты говорят о классовой борьбе, они в этом случае следуют только примеру самых выдающихся теоретиков и историков третьего сословия. Больше того, Гизо нисколько не преувеличивал, говоря, что представители дворянства проповедовали эту борьбу так же, как представители третьего сословия. В «Размышлениях над историей Франции» Огюстена Тьерри, которые предшествуют его «Рассказам из времен Меровингов», читатель найдет довольно подробный анализ исторических систем до 1789 г., дающий ясное представление о том, до какой степени борьба классов, на которые распадалось старое французское общество, влияла на взгляды историков, сторонников того или иного класса. Язык какого-нибудь Буленвилье или Монлозье часто также отчетлив и энергичен, как язык Гизо или язык агитатора-марксиста нашего времени.

То, что отличает борьбу классов, проповедуемую французскими историками времен Реставрации, от той, которая провозглашается социалистами наших дней, — это, прежде всего, социальное положение того класса, к которому обращаются теоретики социальной войны. Сколько бы историки времен Реставрации ни говорили о народе, о нации, о массе граждан, о третьем сословии в целом, все же на самом деле то, что они защищали, это были интересы небольшой части нации, интересы буржуазии. Гизо знал это хорошо и говорил об этом без уверток. «Я знаю…, — писал он, — что революция, предоставленная сама себе, свободная от страха, уверенная в торжестве, создаст естественно и неизбежно свою собственную аристократию, которая станет во главе общества. Но эта аристократия будет другого рода и будет совсем иначе образована, чем та, обломки которой мы видим». Значит, неправда, как это утверждал тот же Гизо, что борьба третьего сословия против дворянства означала борьбу равенства против привилегии. Дело, в сущности говоря, шло о торжестве новых привилегий, привилегий иначе образованных, чем те, с остатками которых боролись Гизо и его друзья. Огюстен Тьерри, вероятно, не понимал этого так ясно, как будущий министр Людовика Филиппа. Но и его идеал не превышал торжества среднего класса. Вот, например, как он резюмирует историческое дело Великой Французской революции: «вместо старых сословий, неравных по своим правам и социальному положению (Sic!) классов, образовалось общество однородное; стало 25 миллионов душ, составляющих один единственный класс граждан, живущих при одном законе, одном уставе, одном порядке». Что же оставалось делать? — Нечего больше, как обеспечить новое общество от нападений сторонников старого режима и защитить завоевания буржуазии от злопамятства дворянства, побежденного в великой борьбе классов. Правда, даже после 1830 года, когда победа буржуазии стала окончательной, Огюстен Тьерри, старый ученик и «приемный сын» Сен-Симона, не находится вполне на стороне удовлетворенных, как Гизо, этот злостный враг всякого движения рабочего класса. Автор «Размышлений над историей Франции», казалось, не вполне осуждал новые социальные и политические тенденции, которые начинают появляться с первых лет царствования Людовика-Филиппа. Но он далек от того, чтобы понять эти тенденции; он желает социального мира, объединения классов, он, который при Реставрации проповедовал войну классов. Ибо, ведь, социальный мир при тогдашних условиях не может и не мог бы быть ничем иным, как примирением пролетариата с тем игом, которое налагает на него «новая аристократия».

Впрочем, справедливо будет вспомнить, что при Реставрации и при ЛюдовикеФилиппе даже теоретики рабочего класса, социалисты и коммунисты не понимали еще того, что пролетариату еще предстоит вести свою социальную войну и одержать свою политическую победу. За очень немногими исключениями они в рабочем вопросе стояли также за более или менее полное объединение классов, а не за их борьбу. СенСимон, которому Огюстен Тьерри обязан всеми своими историческими идеями, был одним из самых горячих сторонников войны пчел против трутней. Но пчелами для Сен-Симона были в этой же самой мере фабрикант и банкир, как и рабочий. И то же приходится сказать о сенсимонистах. Анфантен очень хорошо понимал, что земельная рента и прибыль с капитала является продуктом неоплаченного труда. «Собственники, — говорит он, — утвердившие за собой землю, присваивают себе, с помощью арендной платы, часть продуктов, созданных руками трудолюбивых людей. Таков же, в самом деле, и результат отдачи в наем капиталов, а это означает, что работники платят некоторым людям, чтобы последние могли отдыхать и чтобы они оставили в их распоряжении материалы производства».

Это хорошо сказано. Но что же представляет из себя прибыль предпринимателя, который пользуется взятым в ссуду капиталом? Не является ли она также продуктом эксплуатации рабочих? Нет, отвечает Анфантен, предприниматель получает свою прибыль благодаря собственному труду. Прибыль и заработная плата — это одно и то же для Анфантена, и в этом именно вопросе он показывает себя совершенно неспособным понять Рикардо, когда английский экономист говорит: there can be no rise in the value of labour without a fall of profits. Это превосходно объясняет, почему сен-симонисты не хотели и слышать о классовой борьбе. Они были глубоко убеждены, что хозяева и рабочие составляют единый класс, и что их интересы совершенно солидарны. Сен-симонисты могли бороться только против «класса» военных людей и паразитов»; и даже его они предпочли бы «растрогать» и «переубедить».

Когда философы XVIII века гремели против «привилегий», по существу они боролись лишь против феодальной собственности. Земельный собственник, в их глазах, был наглый эксплуататор чужого труда, почти бандит. Буржуазная же собственность, напротив, являлась им в совсем благоприятном свете. Коммерческая и промышленная прибыль казалась им продуктом труда коммерсантов и фабрикантов: тайна прибавочной стоимости оставалась для них непроницаемой. Буржуазные теоретики XIX века весьма кстати унаследовали эту теоретическую ошибку своих предшественников. Если доход рабочего далеко не так велик, как капиталиста, это лишь потому, что рабочий не работает или не работал столько, сколько капиталист. Отождествляя прибыль предпринимателя с заработной платой рабочего, Сен-Симон и сен-симонисты только повторяли ошибку интеллектуальных представителей буржуазии. В теории положение рабочего по отношению к хозяину и, следовательно, — положение пролетариата по отношению к буржуазии становится ясным и очищенным от всяких заблуждений только с того времени, когда экономическая наука могла наконец объяснить происхождение и природу прибавочной стоимости. Это открытие, сделанное Карлом Марксом, положило конец всем ошибкам социалистов в понимании классовой борьбы. Социалисты наших дней охотно примут столь дорогой социалистамутопистам проект «обратить в свою веру» и «растрогать высшие классы» — но при условии: «обратить» и «тронуть» их после того, как они будут экспроприированы. Всякий, кто знает «человеческую природу», согласится, что тогда они гораздо легче «обратятся», чем теперь.

Социалисты наших дней хорошо знают, что раз дело идет о борьбе с аристократией, какого бы сорта она ни была, — здесь не может быть речи ни о мире, ни об отдыхе до тех пор, пока она не побеждена и не обезоружена.

Буржуа наших дней обвиняют социалистов в разжигании войны там, где нужно успокаивать и примирять. Они утверждают, что буржуазия никогда подобным образом не действовала. Мы им ответим, как некогда Гизо ответил дворянству: «Вырождающаяся раса, история налицо, что бы вас пристыдить».

«Контр-революция всегда прекрасно понимала, что для достижения своих целей она своей первой заботой должна была ставить повсеместный захват власти, чтобы вслед за этим ее организовать и использовать в своих интересах. Пусть национальная партия в свою очередь знает, что ей важно не разрушить власть, а ее захватить».

Так писал Гизо в 1830 г. Пока социалисты смешивали экономические интересы пролетариата и буржуазии, они могли иметь лишь ошибочное представление о политическом долге рабочего класса. «Что касается до так называемых политических прав», — писал один из сен-симонистов в 1830 году, — «то мы не видим, что общего между ними и благосостоянием масс». Социалисты наших дней, которые не заблуждаются более насчет непримиримого антагонизма интересов пролетариата и буржуазии, прекрасно видят, каким образом «права, называемые политическими», связаны с благосостоянием масс. Они понимают, что всякая классовая борьба есть борьба политическая, и они также стараются не уничтожить политическую власть, как это хотели бы «товарищи-анархисты», а захватить ее в свои руки.

Вся история цивилизованного общества состоит из борьбы классов. Французские историки времен Реставрации знали это как нельзя лучше и не забывали до тех пор, пока могильщик буржуазии — современный пролетариат — не появился на политической сцене. Но как объяснили себе эти историки тот исторический процесс, который порождает антагонизм интересов в первоначально однородном обществе? Читатель уже видел, что они связывали борьбу третьего сословия против дворянства во Франции с завоеванием галлов франками. Вообще завоевания играют большую роль в их философии истории современных народов. Огюстен Тьерри рассказывает, что однажды, читая некоторые главы из Юма, дабы «подкрепить» свои политические взгляды, он был поражен идеей, которая явилась ему, как Г.В. Плеханов Огюстен Тьерри и материалистическое понимание истории Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 9-20 16 луч света, и он воскликнул, закрывая книгу: «Все это происходит от завоевания, в основе всего лежит завоевание». И тотчас же он придумал проект переделать историю революции в Англии с этой новой точки зрения.

Это было в 1817 г. С этого времени новая идея нашего автора послужила ему основанием для многих других исторических изысканий; но его «Очерк революций в Англии», изданный в 4-м томе «Европейского критика» 1817 г., ясно показывает как всю ценность, так и все слабые стороны его точки зрения.

«Всякий тот, чьи предки оказались принадлежащими к армии завоевания, покидал свой замок и отправлялся в королевский стан, где принимал командную должность, соответствующую его титулу. Жители городов и портов толпами шли в противоположный лагерь. Можно сказать, что лозунгами этих двух армий были: с одной стороны — праздность и власть, а с другой — труд и свобода, ибо праздные, к какой бы касте они ни принадлежали, те, кто желал в жизни лишь наслаждений без труда, — вступали в королевскую армию, где они защищали интересы, соответствующие их собственным; в то время как семьи из касты прежних завоевателей, захваченные промышленностью, присоединялись к партии коммун»

Вот что, таким образом, представляло из себя революционное движение в Англии в 17-м веке. Бурная реакция прежних побежденных против прежних победителей. На первый взгляд это кажется весьма правдоподобным. Но, когда перечитываешь указанный отрывок, является сомнение. Там были потомки прежних победителей, которые, будучи захвачены промышленностью, присоединялись к партии «труда и свободы». С другой стороны, королевский лагерь наполнялся всеми теми, кто желал только «наслаждений без труда». И между ними находились, по словам нашего историка, люди всех «каст». Было же здесь, стало быть, расхождение интересов, в котором большую роль сыграло экономическое движение, вызванное прогрессом «промышленности». Впрочем, Огюстен Тьерри об этом сам говорит: «Война велась и той и другой стороной именно за эти положительные интересы. Остальное было лишь внешностью или поводом. Те, кто отстаивал дело подданных, были в большинстве пресвитериане, т. е. они не желали никакого подчинения даже в религии. Те, которые поддерживали противоположную партию, были англиканцы или же паписты, ибо они стремились к власти и взиманию налогов с людей даже в области религиозных культов».

Дело, таким образом, совершенно ясно. Борьба велась за экономические интересы партий, и самая власть была по существу лишь орудием, которым эти партии старались завладеть в целях торжества их интересов. Огюстен Тьерри понимал это так же хорошо, как и Гизо. Это не все. Он понимал также, что, вторгаясь в Англию, норманы ставили перед собой определенную экономическую цель: они желали «приобресть» (gagner), как говорит он, воспроизводя выражение одного старого рассказчика. Он цитирует речь, произнесенную Вильгельмом Завоевателем перед битвой при Гастингсе, которая показывает нам скрытую подоплеку завоевания. Зачем же ему было апеллировать к завоеванию там, где оно, будучи далеко не в состоянии дать окончательного Г.В. Плеханов Огюстен Тьерри и материалистическое понимание истории Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 9-20 17 объяснения явлениям, в свою очередь по своей цели, а особенно по своим результатам, объясняется социальным положением победителей и побежденных?

Дело в том, что школа, к которой принадлежал Огюстен Тьерри, имела весьма смутные представления об экономической истории человечества.

рии человечества. Так же, как и буржуазные экономисты, они считали капиталистическое общество единственным, соответствующим человеческой природе и воле Провидения. Всякая общественная организация, которая не основывалась на капитализме, им казалась противоестественной и по меньшей мере странной (bizarre). Они были способны прекрасно объяснить борьбу средневековой буржуазии с феодальным дворянством, это было движение естественное, т. к. оно должно было привести строение общества к типу, продиктованному природой. Но что касается самого феодального строя, то они могли видеть в нем только отклонение исторического движения от его нормального направления. Наиболее допустимое объяснение подобного отклонения заключалось в насилии завоевателей. Насилие и злоба — немного также в «природе человека». Ища в ней основу данной социальной организации, мы не покидаем, таким образом, точки зрения «человеческой природы» и одним ударом убиваем двух зайцев: хорошими сторонами человеческой природы мы объясняем капиталистическую систему и все движение, которое стремится к ее установлению; дурными сторонами этой природы объясняем происхождение феодального строя и всякой другой социальной организации, более или менее «странной» в глазах буржуа.

Огюстен Тьерри совершенно так же, как Гизо и Минье, думает, что он поднялся выше исторических взглядов философов предшествующего века, которые видели в средневековье только торжество человеческой глупости, тянувшееся и оборвавшееся. Они претендовали на гораздо большую справедливость по отношению к этой эпохе.

В самом деле, он различил в ней яснее, чем философы 18-го века, но то, что он видел, было освободительное движение тогдашних горожан, «образование и успехи третьего сословия», а не «природа» феодального строя в его целом. Они понимали феодальный строй в его разложении, но не в его происхождении. Что касается до происхождения, то «завоевание» не переставало быть для него разрешением загадки.

Мы указали выше, что Ог. Тьерри обязан был Сен-Симону всеми своими историческими идеями. Сен-Симон придерживался мнения, что и Гизо заимствовал у него свои исторические взгляды. Как бы то ни было, но бесспорно, что тот, кто внимательно прочтет Сен-Симона, не найдет в трудах Гизо ничего нового по части философии истории, так и СенСимон, который настаивал на превосходстве средневековой социальной организации над социальной организацией древних народов, оценивал эти преимущества только с точки зрения того простора, который она давала развитию современного «промышленного» строя. Феодализм же для него — не что иное, как система, основанная исключительно на праве более сильного, система, в которой господствует дух завоевания.

Бесспорно, что смысл исторического бытия феодальных сеньоров заключался прежде всего в их военной функции. В этом смысле можно говорить о военном характере их собственности. Не нужно, однако, забывать, что такое суждение не больше, как facon de parler. Почему в Европе с сегодняшнего дня военная служба проходит иначе, чем в средние века? Почему она изменила свою «природу»? Потому что экономическая структура европейских обществ не та, какою она была в то время. Способ производства, господствующий в обществе, определяет в последнем счете способ удовлетворения общественных потребностей

Сколько бы историки той школы, о которой мы здесь говорим, ни повторяли вслед за Минье, что феодализм заключался в потребностях раньше, чем он оказался в действительности, все же они понимали его «природу» так же мало, как и происхождение потребностей общественного человека в зависимости от различных фазисов его эволюции. Их философия истории сводилась к следующему: раньше, чем стать причиной, политические конституции являются следствием; корень (этих конституций) находится в социальном состоянии народов. Социальное состояние определяется состоянием собственности, а у современных народов — преимущественно состоянием земельной собственности. Наконец, что касается собственности, она объясняется природой человека или более или менее сильным искажением этой природы.

Природа человека, которая уже в XVIII ст. играла столь значительную роль в политических и социальных теориях философов и которую О. Конт, мнимый враг метафизики, сделал настоящей сущностью своей будто бы «социологии», не больше, как риторический образ. Неизменна ли человеческая природа? В таком случае не она может объяснить нам изменения, происходящие в общественных отношениях, совокупность каковых изменений образует то, что мы называем историческим процессом. Изменяется ли она в свою очередь? Тогда нужно найти причину этих изменений. В обоих случаях «природа человека» одинаково далека от того, чтобы объяснить что бы то ни было в историческом движении человечества.

«Отношения собственности» у австралийских племен не похожи на те, которые существуют в настоящее время у народов Западной Европы. Чем это объясняется? Тем ли, что австралийцы имеют природу, отличающуюся от природы европейцев, или тем, что они противятся голосу природы? Ни тем, ни другим. Их отношения собственности являются такими, какими они должны быть при нынешнем состоянии их производительных сил. Они естественны, поскольку они остаются в соответствии с этим состоянием. Они сделаются противоестественными тогда, когда производительные силы австралийских племен достигнут более высокого уровня развития.

Для того, чтобы существовать, человек должен воздействовать на внешнюю природу, он должен производить. Действие человека на внешнюю природу определяется в каждый данный момент его средствами производства, состоянием его производительных сил: чем больше эти силы, тем продуктивнее их действие. Но развитие производительных сил приводит неизбежно к известным переменам в отношениях производителей друг к другу Г.В. Плеханов Огюстен Тьерри и материалистическое понимание истории Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 9-20 19 в процессе производства. Это те изменения, которые на юридическом языке называются изменениями состояния собственности. А так как изменения в состоянии собственности приводят к изменениям во всей общественной структуре, то можно сказать, что развитие производительных сил изменяет «природу» общества, и так как, с другой стороны, человек есть продукт окружающей его социальной среды, то очевидно, что развитие производительных сил, изменяя «природу» социальной среды, изменяет «природу» человека. Природа человека (таким образом) — не причина, а только следствие.

Если бы, с этой точки зрения, которая есть точка зрения философии исторического материализма, захотели разобрать основную историческую концепцию Гизо, Минье и Огюстена Тьерри, нужно было бы сказать:

Совершенно правильно то, что раньше, чем стать причиной, политические конституции являются следствием; также правильно то, что для того, чтобы понять политические учреждения, нужно знать различные социальные условия и их взаимоотношения; очень правильно и то, что для того, чтобы понять различные социальные условия, нужно знать природу и отношения собственности. Но состояние собственности имеет гораздо большее социальное значение, чем то, которое придавали ему наши историки. Это состояние дает себя чувствовать везде и не только у современных народов; неправильно также утверждать, что характер политических учреждений определяется главным образом природой земельной собственности; влияние того, что называют движимой собственностью, не менее значительно. Если в средние века крупные земельные собственники составляли господствующий класс в обществе, это вытекало из состояния производительных сил того времени. Наконец, причину исторического развития форм собственности нужно искать не в природе человека, а в развитии производительных сил.

Мы приходим, таким образом, к выводу, который для многих читателей, предубежденных против материалистического понимания истории, покажется довольно неожиданным. Вывод этот сводится к следующему: исторический материализм Карла Маркса не осуждает поголовно и без разбора исторические идеи предыдущих школ; он только освобождает эти идеи от пагубного противоречия, благодаря которому эти идеи не могли выйти из заколдованного круга.

Другой вывод, который нам кажется не менее достойным внимания, — это то, что если неправильно утверждать, что Маркс был первым, заговорившим о классовой борьбе, то все же вне сомнения, что он первый раскрыл настоящую причину исторического движения человечества и, тем самым, «природу» различных классов, которые один за другим появляются на мировой арене. Будем надеяться, что пролетариат сумеет хорошо воспользоваться этим ценным открытием великого мыслителя-социалиста (см. рис. 1).

Перевод А. Ч. и Е. С. Г.В. Плеханов (1895 г.)

Статья была опубликованна в журнале «Le Devenir Sozial» за ноябрь 1895 г. N 8.

Рис. 1. Копия 36 страницы журнала «Под знаменем марксизма», 1922, №1-2.

---

Augustin Thierry and the Materialist Conception of History

Augustin Thierry belongs to that remarkable group of renowned scholars who, during the era of the Restoration, revived historical research in France. This group had neither a single teacher nor disciples. Nevertheless, it forms a genuine school, the basic concepts of which are very useful to examine.

Chateaubriand designated this school with the name «political school.» This is inaccurate. Indeed, the philosophers of the 18th century, firmly convinced that the condition of the people was wholly determined by legislation, were only able to connect «legislation» with the deliberate action of a legislator. This is the political viewpoint par excellence. From this, it naturally follows that the civil laws of any given people owe their origin to its political constitution, to its government. The philosophers tirelessly repeated this.

For Guizot, the exact opposite is true. «The majority of writers, historians, and publicists,» he says, «have tried to explain the given state of society, the degree or kind of its civilization, by the political institutions of that society. It would be more prudent to begin by studying society itself in order to understand its political institutions. Before becoming a cause, institutions are an effect; society creates them before it begins to change under their influence; and instead of judging the condition of a people by the form of its government, we must first investigate the condition of the people to judge what its government should be, what it could have been».

In this, Mignet completely agrees with Guizot. For him, too, political institutions are consequences before they become causes. Social movement is determined by dominant interests, and this movement determines the form of government. When the government ceases to correspond to the condition of the people, it disappears. Thus, feudalism existed in the needs of people before it existed in fact; then it existed in fact, ceasing to correspond to needs, which finally ended its factual existence. The liberation of the communes changed all the internal and external relations of European societies. It gave a new direction to the political evolution of Europe. «Democracy, absolute monarchy, and the representative system were its results: democracy where the communes ruled independently; absolute monarchies where they allied with kings whom they could not curb; the representative system where the vassals used the communes to limit royal power».

Augustin Thierry is no less distant from the viewpoint of the 18th-century philosophers. «Constitutions are the clothing of society,» he says. The old school paid too much attention to the genealogy of kings. It left no room for any independent activity of the popular masses. «If a whole people migrates and finds a new place of residence, then, according to chroniclers and poets, some hero, to glorify his name, conceived the plan of founding an empire; if new customs are established, it is some legislator who invents and establishes them; if a city is formed, it is some prince who gives it existence; and always the people, the citizens, are the material for the plans of one man.» Thus, the narrative of each epoch became a story of the birth, upbringing, life, and death of a legislator. This manner of writing history was natural for the monks of the Middle Ages: monk-writers had an exclusive G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 22 preference for those people who brought the most gifts to churches and monasteries. But this method is unworthy of modern historians. What we need now is the true history of a country, the history of the people, the history of the citizens. This history would present us simultaneously with examples of governance and that sympathetic interest which we seek in vain in the adventures of a small number of privileged individuals who completely occupy the stage of history. In our souls, an attachment to the fate of the mass of people who lived and felt just as we do would awaken much more readily than to the fate of nobles and princes, which alone is told to us and which alone offers us no useful lessons. The movement of the popular masses on the path to freedom and well-being would seem to us more impressive than the procession of conquerors; and their misfortunes more touching than the calamities of deposed kings.

Thus, the people, the entire nation, should be the hero of history. Augustin Thierry speaks only with smoldering anger about these very legislators (conquerors) to whom the historical school of the 18th century incessantly appealed. That is not all. Within the mass of «citizens,» there are privileged and disenfranchised, oppressors and oppressed. The life of the latter must attract the attention of historians. «We, their descendants, think that they were worth something and that the most numerous and most forgotten part of the nation deserves to be resurrected in history. If the nobility can in the past lay claim to high military feats and military glory, then there is glory for the common people too—the glory of skill and talent. The commoner trained the nobleman’s warhorse, he fastened the steel plates of his armor; those who entertained castle festivities with music and poetry were also from the common people; finally, the language we speak now is the language of the common people; they created it at a time when in the courts and castle towers of the nobility, the rough guttural sounds of the Germanic dialect resounded».

More than once, Augustin Thierry proudly recalls that he is a commoner, a son of the Third Estate. And he remains one in all respects. He takes the side of this estate; his viewpoint is the viewpoint of the struggle of the common people against the nobility, the viewpoint of the class struggle. This may surprise more than one reader. It is generally believed that the socialists of the Marxist school were the first to introduce this concept into historical science—but this is erroneous. It was introduced before Marx; it prevailed in that French historical school which Chateaubriand inaccurately called the political school, and to which Augustin Thierry belonged.

For Guizot, the entire history of France is a struggle, a war between classes. For more than thirteen centuries, France consisted of two peoples: one people—the victors, the nobility; and the other—the vanquished, the Third Estate. For over thirteen centuries, the vanquished people fought to shake off the yoke of the victors. The struggle occurred in all forms and with every weapon: «when in 1789 the representatives of all France were convened in a single assembly, these two peoples hastened to renew their old quarrels; finally, the day came to end them.» The revolution changed the relationship between these two peoples; the former vanquished people became the victor; it, in turn, conquered France. Even the Restoration was forced to accept this accomplished fact. The Charter declared that this fact had its source in law, and by signing the Charter, Louis XVIII became G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 23 the head of the new victors. But the people, only just vanquished—the former victorious people— did not submit to their defeat. They continue their ancient thirteen-century-long struggle. And in parliamentary debates, the question is posed as it was before: equality or privilege, the middle class or the aristocracy. Peace between them is impossible. To reconcile them is a chimerical design. To bring them to agreement would be no less an unrealizable dream.

Here there is no lack of clarity or definiteness. But Guizot knew how to speak with even greater clarity, with even greater definiteness. When, after the publication of the aforementioned work, his political enemies reproached him for inciting civil war, he replied that by pointing out the historical fact of the existence of class struggle, he had said nothing new. «I only wanted,» he wrote, «to briefly outline the political history of France. The class struggle fills, or rather, makes up this entire history (sic!). This was known and spoken of for many centuries before the revolution. It was known and spoken of in 1789, known and spoken of three months ago. Although I am now accused of having said it, I do not think that anyone has forgotten it. Facts are not destroyed by good will and for the temporary convenience of ministries and parties. What would Monsieur de Boulainvilliers say if, returning to our midst, he heard the denial that the Third Estate waged war against the nobility, that it constantly fought to abolish its privileges and establish equality with it? What would those many courageous bourgeois say, who were sent to the Estates General to defend or conquer the rights of their estate—if they were resurrected to learn that the nobility did not fight the Third Estate, that it did not sound the alarm seeing its growth, that it did not always oppose its increase in society and the strengthening of its influence?»

All this struggle «is not a theory, not a hypothesis at all; it is reality itself in all its simplicity,» and although there is not the slightest merit in seeing it, to dispute it is almost ridiculous. If some supporters of the nobility wished to consign it to oblivion, it was because they no longer considered their estate strong enough to withstand an open struggle and, seeing it weakening, they tried to deceive the middle class. And Guizot thundered against them with the violent force of an indignant tribune. «Degenerate descendants of a race that owned a vast country and made great kings tremble,» he exclaims, «how can you renounce your ancestors and your history! Feeling your own decline, you protest against your past greatness. Since we demand that you henceforth be only our equals, you dispute the fact that you were our masters! I would feel ashamed, I confess, if I—a bourgeois—had to restore here the history of France and prove to the opponents of constitutional equality that they are too modest in their memories».

Being more of an artist than a fighter, Augustin Thierry never preached the class struggle with such force and anger as Guizot, one of the most remarkable political fighters of the French bourgeoisie. Nevertheless, he understood perfectly well the entire historical meaning of the struggle that the middle estate was then waging with the nobility. «The modern nobility,» he wrote in 1820 regarding Warden’s work on the United States of North America, «links its claims to the privileged people of the 16th century. The latter considered themselves descended from the owners of men in the 13th century, who in turn linked themselves G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 24 to the Franks of Charlemagne, whose genealogy ascended to the Sicambri of Clovis. Here only the natural succession can be disputed; the political origin is obvious in itself. So let us grant this succession to those who claim it; we ourselves claim the opposite succession; we are the sons of the Third Estate; the Third Estate emerged from the communes (self-governing communities); the communes were refuges for serfs. The serfs were the victims of conquests. And so, from one form to another, over a span of fifteen centuries, we come to the last variety of conquest, which must be erased. God grant that this conquest itself renounces its last traces, and that the hour of battle need not strike. But without this formal renunciation, let us hope neither for freedom, nor for rest, nor for anything that makes the sojourn in America so happy and enviable; the fruits that this land bears will never grow on soil that remains saturated with the remnants of seizure».

One way or another, whether by peaceful means or with the help of «struggle,» the bourgeoisie must destroy the privileges of the nobility, or, as Guizot said, and before him Sieyès, the vanquished people must in turn become the conqueror. We could easily find in Mignet and Thiers pages similar to those we have just quoted. But this is unnecessary. It has now been proven that when Marxists speak of the class struggle, in this case they are only following the example of the most outstanding theorists and historians of the Third Estate. Moreover, Guizot did not exaggerate in the least when he said that the representatives of the nobility preached this struggle just as the representatives of the Third Estate did. In Augustin Thierry’s «Reflections on the History of France,» which precede his «Tales of the Merovingian Times,» the reader will find a fairly detailed analysis of historical systems before 1789, giving a clear idea of the extent to which the class struggle, into which old French society was divided, influenced the views of historians, supporters of one class or another. The language of a Boulainvilliers or a Montlosier is often as clear and energetic as that of Guizot or of a Marxist agitator of our time.

What distinguishes the class struggle preached by the French historians of the Restoration period from that proclaimed by the socialists of our day is, first and foremost, the social position of the class to which the theorists of the social war appeal. However much the historians of the Restoration spoke of the people, the nation, the mass of citizens, the Third Estate as a whole, in reality what they defended were the interests of a small part of the nation, the interests of the bourgeoisie. Guizot knew this well and spoke of it without evasion. «I know…,» he wrote, «that the revolution, left to itself, free from fear, confident of triumph, will naturally and inevitably create its own aristocracy, which will stand at the head of society. But this aristocracy will be of a different kind and will be formed quite differently from the one whose fragments we see.» So it is untrue, as the same Guizot asserted, that the struggle of the Third Estate against the nobility meant a struggle of equality against privilege. Essentially, it was a matter of the triumph of new privileges, privileges formed differently from those whose remnants Guizot and his friends fought. Augustin Thierry probably did not understand this as clearly as the future minister of Louis Philippe. But his ideal did not exceed the triumph of the middle class. Here, for example, is how he summarizes the historical achievement of the Great French Revolution: G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 25 «instead of the old estates, classes unequal in their rights and social position (Sic!), a homogeneous society was formed; there became 25 million souls, constituting a single class of citizens, living under one law, one statute, one order.» What remained to be done? Nothing more than to secure the new society from the attacks of the supporters of the old regime and to defend the conquests of the bourgeoisie from the vindictiveness of the nobility, defeated in the great class struggle. True, even after 1830, when the victory of the bourgeoisie became final, Augustin Thierry, the old pupil and «adopted son» of Saint-Simon, was not entirely on the side of the satisfied, like Guizot, that malicious enemy of any working-class movement. The author of «Reflections on the History of France» seemed not to entirely condemn the new social and political tendencies that began to appear in the first years of the reign of Louis Philippe. But he is far from understanding these tendencies; he desires social peace, the unification of classes, he who during the Restoration preached class war. For, after all, social peace under the conditions of the time could not and would not be anything other than the reconciliation of the proletariat with the yoke imposed on it by the «new aristocracy».

However, it is fair to recall that during the Restoration and under Louis Philippe, even the theorists of the working class, the socialists and communists, did not yet understand that the proletariat still had to wage its own social war and win its political victory. With very few exceptions, they too advocated a more or less complete unification of classes in the workers’ question, not their struggle. Saint-Simon, to whom Augustin Thierry owed all his historical ideas, was one of the most ardent supporters of the war of the bees against the drones. But the bees, for Saint-Simon, were as much the manufacturer and the banker as the worker. And the same must be said of the Saint-Simonians. Enfantin understood very well that land rent and profit on capital are the product of unpaid labor. «The landowners,» he says, «who have secured the land for themselves, appropriate, with the help of rent, a part of the products created by the hands of industrious people. Such, indeed, is also the result of the hiring out of capital, and this means that the workers pay certain people so that the latter can rest and so that they leave the means of production at their disposal».

This is well said. But what then is the profit of the entrepreneur who uses borrowed capital? Is it not also a product of the exploitation of workers? No, answers Enfantin, the entrepreneur receives his profit thanks to his own labor. Profit and wages are the same for Enfantin, and it is precisely on this question that he shows himself completely incapable of understanding Ricardo, when the English economist says: there can be no rise in the value of labour without a fall of profits. This excellently explains why the Saint-Simonians did not want to hear of the class struggle. They were deeply convinced that masters and workers constitute a single class, and that their interests are completely solidaristic. The Saint-Simonians could only fight against the «class» of military men and parasites»; and even they would have preferred to «move» and «persuade» them.

When the philosophers of the 18th century thundered against «privileges,» in essence they were fighting only against feudal property. The landowner, in their eyes, was a brazen exploiter of others’ labor, almost a bandit. Bourgeois property, on the contrary, appeared to them in a G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 26 very favorable light. Commercial and industrial profit seemed to them the product of the merchant’s and manufacturer’s labor: the secret of surplus value remained impenetrable to them. The bourgeois theorists of the 19th century very conveniently inherited this theoretical error of their predecessors. If the worker’s income is far less than the capitalist’s, it is only because the worker does not work or has not worked as much as the capitalist. By identifying the entrepreneur’s profit with the worker’s wage, Saint-Simon and the Saint-Simonians were only repeating the error of the intellectual representatives of the bourgeoisie. In theory, the position of the worker in relation to the master, and consequently—the position of the proletariat in relation to the bourgeoisie, becomes clear and purified of all errors only from the time when economic science was finally able to explain the origin and nature of surplus value. This discovery, made by Karl Marx, put an end to all the socialists’ errors in understanding the class struggle. The socialists of our day would gladly accept the project so dear to the utopian socialists of «converting» and «moving the higher classes»— but on one condition: to «convert» and «move» them after they have been expropriated. Anyone who knows «human nature» will agree that then they will «convert» much more easily than now.

The socialists of our day know well that when it comes to the struggle against the aristocracy, of whatever sort it may be—there can be no question of peace or rest until it is defeated and disarmed.

The bourgeoisie of our day accuse the socialists of fomenting war where it is necessary to calm and reconcile. They assert that the bourgeoisie never acted in such a manner. We will answer them as Guizot once answered the nobility: «Degenerate race, history is here to shame you».

«The counter-revolution always understood perfectly that to achieve its goals, its first concern must be the universal seizure of power, in order to then organize and use it in its own interests. Let the national party in turn know that it is important for it not to destroy power, but to seize it».

So wrote Guizot in 1830. As long as the socialists confused the economic interests of the proletariat and the bourgeoisie, they could only have a mistaken idea of the political duty of the working class. «As for the so-called political rights,» wrote one of the Saint-Simonians in 1830, «we do not see what they have in common with the wellbeing of the masses.» The socialists of our day, who are no longer mistaken about the irreconcilable antagonism of the interests of the proletariat and the bourgeoisie, see perfectly well how the «rights called political» are connected with the well-being of the masses. They understand that every class struggle is a political struggle, and they too strive not to destroy political power, as the «comradeanarchists» would like, but to seize it in their own hands.

The entire history of civilized society consists of the struggle of classes. The French historians of the Restoration period knew this very well and did not forget it until the gravedigger of the bourgeoisie—the modern proletariat—appeared on the political scene. But how did these historians explain the historical process that generates the antagonism of interests in a society originally homogeneous? The reader has already seen that they linked the struggle of the Third Estate against the nobility in France with the conquest of the Gauls by the Franks. In general, conquests play a large role in their philosophy of the history of modern G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 27 peoples. Augustin Thierry relates that once, reading some chapters from Hume in order to «reinforce» his political views, he was struck by an idea that came to him like a ray of light, and he exclaimed, closing the book: «All this comes from conquest, at the foundation of everything lies conquest.» And immediately he conceived the project of reworking the history of the revolution in England from this new point of view.

This was in 1817. From that time, the new idea of our author served as the basis for many other historical researches; but his «Sketch of the Revolutions in England,» published in the 4th volume of the «Censeur Européen» in 1817, clearly shows both the full value and all the weaknesses of his point of view.

«Everyone whose ancestors turned out to belong to the army of conquest left his castle and went to the royal camp, where he assumed a command post corresponding to his title. The inhabitants of towns and ports went in crowds to the opposite camp. One might say that the slogans of these two armies were: on one side—idleness and power, and on the other—labor and freedom, for the idle, to whatever caste they belonged, those who desired in life only pleasures without work— entered the royal army, where they defended interests corresponding to their own; while families from the caste of former conquerors, caught up in industry, joined the party of the communes».

This, then, was the revolutionary movement in England in the 17th century. A turbulent reaction of the former vanquished against the former victors. At first glance, this seems very plausible. But when one rereads the cited passage, doubt arises. There were descendants of the former victors who, being caught up in industry, joined the party of «labor and freedom.» On the other hand, the royal camp was filled with all those who desired only «pleasures without work.» And among them were, according to our historian, people of all «castes.» Here, then, was a divergence of interests, in which the economic movement caused by the progress of «industry» played a large role. Moreover, Augustin Thierry himself says this: «The war was waged by both sides precisely for these positive interests. The rest was merely appearance or a pretext. Those who defended the cause of the subjects were for the most part Presbyterians, i.e., they desired no subordination even in religion. Those who supported the opposite party were Anglicans or else Papists, for they strove for power and the collection of taxes from people even in the sphere of religious cults».

The matter, thus, is perfectly clear. The struggle was waged for the economic interests of the parties, and power itself was essentially merely an instrument which these parties tried to seize for the triumph of their interests. Augustin Thierry understood this just as well as Guizot. That is not all. He also understood that, invading England, the Normans set themselves a definite economic goal: they wished to «acquire» (gagner), as he says, reproducing the expression of an old chronicler. He quotes a speech delivered by William the Conqueror before the Battle of Hastings, which shows us the hidden underpinning of the conquest. Why then did he appeal to conquest where it, far from being able to give a final explanation of phenomena, is itself explained, in its goal and especially in its results, by the social position of the victors and the vanquished?

The fact is that the school to which Augustin Thierry belonged had very vague ideas about the G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 28 economic history of mankind.

Just like the bourgeois economists, they considered capitalist society the only one corresponding to human nature and the will of Providence. Any social organization not based on capitalism seemed to them unnatural and at the very least strange (bizarre). They were capable of perfectly explaining the struggle of the medieval bourgeoisie with the feudal nobility; this was a natural movement, since it was supposed to lead the structure of society to the type dictated by nature. But as for the feudal system itself, they could see in it only a deviation of the historical movement from its normal direction. The most acceptable explanation for such a deviation lay in the violence of the conquerors. Violence and malice are also somewhat in «human nature.» By seeking in it the basis of a given social organization, we thus do not abandon the viewpoint of «human nature» and kill two birds with one stone: with the good sides of human nature we explain the capitalist system and all the movement that strives to establish it; with the bad sides of this nature we explain the origin of the feudal system and every other social organization more or less «strange» in the eyes of the bourgeois.

Augustin Thierry, exactly like Guizot and Mignet, thinks that he rose above the historical views of the philosophers of the preceding century, who saw in the Middle Ages only the triumph of human stupidity, prolonged and then ended. They claimed to be much more just towards this epoch.

Indeed, he discerned in it more clearly than the philosophers of the 18th century, but what he saw was the liberation movement of the townspeople of that time, the «formation and successes of the Third Estate,» and not the «nature» of the feudal system in its entirety. They understood the feudal system in its decomposition, but not in its origin. As for its origin, «conquest» never ceased to be for him the solution to the riddle.

We indicated above that O. Thierry owed all his historical ideas to Saint-Simon. Saint-Simon held the opinion that Guizot also borrowed his historical views from him. Be that as it may, it is indisputable that whoever carefully reads Saint-Simon will find nothing new in Guizot’s works regarding the philosophy of history, just as Saint-Simon, who insisted on the superiority of the medieval social organization over the social organization of ancient peoples, evaluated these advantages only from the point of view of the scope it gave to the development of the modern «industrial» system. Feudalism for him is nothing other than a system based exclusively on the right of the stronger, a system in which the spirit of conquest dominates.

It is indisputable that the meaning of the historical existence of the feudal lords lay primarily in their military function. In this sense, one can speak of the military character of their property. However, one must not forget that such a judgment is no more than a façon de parler. Why does military service in Europe today proceed differently than in the Middle Ages? Why has it changed its «nature»? Because the economic structure of European societies is not what it was at that time. The mode of production prevailing in a society ultimately determines the way of satisfying social needs.

However much the historians of that school we are discussing here repeated after Mignet that feudalism existed in needs before it existed in reality, they understood its «nature» as little as the origin of the needs of social man depending on the various phases of his evolution. Their G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 29 philosophy of history boiled down to the following: before becoming a cause, political constitutions are an effect; the root (of these constitutions) lies in the social condition of the peoples. The social condition is determined by the state of property, and in modern peoples—predominantly by the state of landed property. Finally, as for property, it is explained by the nature of man or by a more or less strong distortion of this nature.

Human nature, which already in the 18th century played such a significant role in the political and social theories of the philosophers and which O. Comte, the pretended enemy of metaphysics, made the real essence of his so-called «sociology,» is no more than a rhetorical image. Is human nature unchanging? In that case, it cannot explain to us the changes occurring in social relations, the totality of which changes forms what we call the historical process. Does it change in its turn? Then we must find the cause of these changes. In both cases, «human nature» is equally far from explaining anything in the historical movement of humanity.

The «property relations» of Australian tribes are not like those that exist today among the peoples of Western Europe. How is this explained? By the fact that the Australians have a nature different from that of Europeans, or by the fact that they resist the voice of nature? Neither one nor the other. Their property relations are such as they must be given the present state of their productive forces. They are natural as long as they remain in accordance with this state. They will become unnatural when the productive forces of the Australian tribes reach a higher level of development.

In order to exist, man must act upon external nature; he must produce. Man’s action on external nature is determined at any given moment by his means of production, by the state of his productive forces: the greater these forces, the more productive their action. But the development of productive forces leads inevitably to certain changes in the relations of producers to one another in the process of production. These are the changes which in legal language are called changes in the state of property. And since changes in the state of property lead to changes in the entire social structure, one can say that the development of productive forces changes the «nature» of society, and since, on the other hand, man is the product of his surrounding social environment, it is obvious that the development of productive forces, changing the «nature» of the social environment, changes the «nature» of man. Human nature (thus) is not a cause, but only a consequence.

If, from this point of view, which is the viewpoint of the philosophy of historical materialism, one were to analyze the basic historical conception of Guizot, Mignet, and Augustin Thierry, one would have to say:

It is perfectly correct that before becoming a cause, political constitutions are an effect; it is also correct that in order to understand political institutions, one must know the various social conditions and their interrelationships; it is very correct also that in order to understand the various social conditions, one must know the nature and relations of property. But the state of property has a much greater social significance than our historians attributed to it. This state makes itself felt everywhere and not only in modern peoples; it is also incorrect to assert that the character of political institutions is determined mainly by the G.V. Plekhanov Augustin Thierry and the Materialist Conception of History Под знаменем марксизма 1\4 (2025 12) 21-30 30 Для цитирования: Plekhanov G.V. Augustin Thierry and the Materialist Conception of History // Под знаменем марксизма. — 2025. — Т. 1, № 4. — С. 21-30. — EDN SBSCOP. For citation: Plekhanov G.V. T Augustin Thierry and the Materialist Conception of History // Under the Banner of Marxism. — 2025. — V. 1, No. 4. — P. 21-30. — EDN SBSCOP. nature of landed property; the influence of what is called movable property is no less significant. If in the Middle Ages large landowners constituted the ruling class in society, this followed from the state of the productive forces of that time. Finally, the cause of the historical development of forms of property must be sought not in the nature of man, but in the development of the productive forces.

We thus arrive at a conclusion which will seem rather unexpected to many readers prejudiced against the materialist conception of history. This conclusion boils down to the following: the historical materialism of Karl Marx does not condemn wholesale and indiscriminately the historical ideas of previous schools; it only liberates these ideas from the pernicious contradiction thanks to which these ideas could not escape the vicious circle.

Another conclusion, which seems to us no less worthy of attention, is that while it is incorrect to assert that Marx was the first to speak of the class struggle, it is nevertheless beyond doubt that he was the first to uncover the true cause of the historical movement of humanity and, thereby, the «nature» of the various classes that appear one after another on the world stage. Let us hope that the proletariat will know how to make good use of this valuable discovery of the great socialist thinker.

Translation by A. Ch. and E. S. G.V. Plekhanov (1895)

The article was published in the journal «Le Devenir Social», November 1895, No. 8.

---

---

УДК 82.03

---

---

ВЕРНУТЬСЯ К СОДЕРЖАНИЮ | BACK TO THE CONTENTS

---